Всё худшее – детям – «Князь», Ленком.

Спектакль «Князь», поставленный Константином Богомоловым на сцене Ленкома, охарактеризован автором как «Опыт прочтения романа Ф.М. Достоевского». Это не «фантазия» – как «Карамазовы» и не «сочинение» – как «Идеальный муж. Комедия». Сам жанр отсекает этот спектакль от прочих экспериментов Богомолова, и сухое слово «опыт» как нельзя лучше подходит к тому, что ждёт зрителя.

Препарирование, исследование, систематизация самых тяжёлых и отталкивающих тем, которые затрагивал Достоевский. Читатель старается о них не задумываться и поскорее забыть, как страшный сон. Некоторые искренне отрицают, что в текстах Достоевского есть педофилия, и, быть может, поступают так не из-за невежества, а потому что, например, главу «У Тихона» в романе «Бесы» их сознание сразу же отторгало. Кому приятно быть свидетелем изнасилования маленькой девочки и её самоубийства? Перед зрителем все разложено в скупых декорациях и грязно-серых стенах: изволь смотреть. Бежать некуда, и отвернуться тоже вряд ли удастся.

Простота и лаконичность оформления сцены контрастирует с интерьерами, к которым привык завсегдатай экспериментальных спектаклей Богомолова. Ни кожаных диванов, ни обилия техники (экраны и камеры отсутствуют). Голые неопрятные стены. (Ть)Мышкин в невзрачном сером костюмчике с ними вовсе сливается, порой становясь невидимкой. Стулья, похожие цветом на школьные. Камин: «Ага, деньги жечь будут!» – думает начитанный зритель и – обманывается. Денег не будет вовсе. В камине сгорит детская одежда, и это будет так же жутко и непоправимо, как гибель тех, кто её носил.

Каталог несчастий, перверсий и насилия в отношении детей, представленный Богомоловым, собран из ассоциаций и параллелей. Сплетаются воедино тексты Достоевского и Томаса Манна; органично вливается в канву «Идиота» фрагмент из «Братьев Карамазовых» – история умирающего мальчика Илюши вдруг становится биографией Гани, но все несчастные семьи Достоевского похожи друг на друга. Сюжетные линии гипнотизируют и затягивают – как болото, как душная комната, в которой муха под шариком поёт свой романс, а потом будет гнить Настасья Ф. Барашкова.

Финальный монолог Парфёна Рогожина сгущает мрак до консистенции мазута. Публику оставляют наедине с пустой неуютной комнатой, фотографией маленького ангелочка – Настеньки – и знакомой каждому с детства песенкой: «Из чего же, из чего же, из чего же сделаны наши мальчишки?». Теперь понятно, из чего – совсем не из веснушек и хлопушек. Но перестаёт быть понятным всё остальное, и зритель выходит в никуда, ощущая себя самого маленьким испуганным (р)ебёнком – как коверкает это слово Настенька – в мире поживших.
Действо, которое разворачивается на сцене, максимально отрешено от публики, будто оно не имеет никакого отношения к собравшимся в зале и идёт само по себе. Аскетичное убранство сцены, слаженность, размеренность речи и движений персонажей, «Прекрасное далёко», превращённое в хорал MirabileFuturum, – возникает ощущение, что ты присутствуешь на мессе, священнодействии, которое протекает независимо от наличия или отсутствия зрителей в зале. Поклонов после представления не будет. Артисты игнорируют аплодисменты, как бы говоря: «Вот и живите теперь с этим, вот и переваривайте увиденное. Благодарностей не надо, вы только потом поймёте, что посмотрели».

Конечно, в «Князе» есть и характерные богомоловские приёмы. К примеру, проверка зрительского терпения закольцованными титрами. Похожий прием он использует в «Борисе Годунове», когда титры о безмолвствующем народе – тупом быдле – снова и снова идут по кругу, в десятый и в одиннадцатый раз. Кажется, что сам режиссер подсматривает за ропщущим залом из-за кулис, ждёт, пока чья-то реакция окажется верной, и замкнутый круг, наконец, прервётся. То же и в «Князе». Некоторые в процессе монотонной смены нескольких фраз, описывающих перебежки Настасьи Филипповны от Рогожина к Мышкину и обратно, решали, что технику заклинило. Едкие титры – незаменимый инструмент работы Богомолова со зрителем: именно этим лезвием он каждый раз срезает зарождающийся пафос, этим камнем сбивает того, кто решил было воспарить духом,– нет уж, голубчик, твоё место тут.

Основное отличие «Князя» от других спектаклей Богомолова – не в его запредельной скандальности, ведь каждый спектакль этого автора взрывает медиапространство и умы театральной публики, а в том, что у этой постановки едва ли появится ряд преданных поклонников, которые снова и снова будут приходить в поиске новых граней и смыслов. «Князь» слишком страшен, слишком жесток, он полон боли и подлинного страдания. Мало кто из понявших и прочувствовавших «Князя» решится пережить его снова: этот открытый, обнаженный и алый, как только что освежёванное тело, опыт прочтения.
Текст: Ольга Григорьева

Рецензия на спектакль Князь

Билеты